"Грузия и Мир" - общественно-политический еженедельник

Georgia & World 

Арно Хидирбегишвили:

ПАЛАТА N6 

(политическая новелла)

 

                                                                                              «Где у нас прокурор? В шестой палате, где раньше Наполеон был!»

                                                                                                                                                                 (Из кинофильма «Кавказская пленница»)

           

   Было то, или не было, жил-был один неугомонный журналист. Жил он себе, не тужил, пока его не стала одолевать мысль: что это за место - психиатрическая больница и какие они – эти душевнобольные?! А тут еще сосед невзначай «подкинул дровишки в огонь» - рассказал, что есть там палата, где лечатся особые «больные»: то ли – сумасшедшие, то ли – не совсем, только говорят они и про прошлое, и про будущее, и про настоящее потому, что живут, якобы, в двух измерениях одновременно – реальном и... виртуальном!

   В общем, тот журналист – не журналист, если что-то задумает – и не сделает! И вот, наш журналист (то бишь – я), применив проверенный метод (дав «на лапу»!), оказался в этой самой психушке: в больничном халате и тапочках, по длинному коридору добрался до палаты №6, которая и была той самой, особой…

   Набравшись смелости и глубоко вздохнув, вошел: в просторной комнате, на больничных койках сидели четыре человека и мирно беседовали между собой: «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними» - на этой известной фразе из латыни (!) они прервали свою беседу, удивленные моим внезапным появлением. (Как в дальнейшем выяснилось, это говорил больной, мнивший себя... Юлием Цезарем!)

   Меня заранее предупредили: веди себя как можно более непринужденно! В соответствии с этой «инструкцией», я, войдя в палату, ни нашел ничего лучшего, чем со словами «Привет компании!» лечь на пол. Повисла мертвая тишина - в течении некоторого времени четыре пары не совсем обычных глаз изучали меня, как на рентгене… Молчание прервал один из них – в скором времени я узнал, что это был, не больше и не меньше, как … Лаврентий Павлович Берия (в больном его воображении, конечно):

   -Ты кто такой?! - спросил он меня строго. До сих пор не знаю, почему я тогда, нарушив заранее заготовленную «легенду», глупо улыбаясь и не вставая с пола, ответил ему почти правдой:

   -Политолог!

  - Политолог-проктолог! – с досадой «огрызнулся» «Берия», – ты иди, врачей обманывай, нас не обманешь! Понял?! Ты что, думаешь, правда к сумасшедшим попал?! Сумасшедшие – это вы там, снаружи! – с издевкой цедил он. – Шпион ты, вот ты кто! Штирлиц несчастный! – угрожающе произнес Лаврентий Павлович, и, встав с койки, направился ко мне...

  - Погоди, Лаврентий, не злись, в кой раз к нам нового психа прислали, а ты сразу – к стенке! (Это был, как потом выяснилось, «сам» Людвиг Ван Бетховен!) Пусть остается, поговорим о том, о сём, - продолжил он и вдруг, голосом Бубы Кикабидзе, запел: «Вот и встретились два одиночества...»

   Поняв, что теряю инициативу, я схватил из-под койки «судно» «Цезаря» и прикрываясь им от надвигающегося  «Берия», отчаянно закричал:

   -А вы сами кто такие?!

   - Как - кто?! - вдруг «остыл» Берия: я – Лаврентий Берия, слыхал небось, веселый – наш композитор, Бетховен! Этот, с листьями на голове - Юлий Цезарь, а вон тот, волосатый – наш Альбертик Энштейн! А ты, шпион мой дорогой, будешь, с моей легкой руки, Штрилицем! – безапелляционно заключил он.

  - «Не думай о секундах свысока...» - подхватил Бетховен и, покрутив пальцем около виска, кивнул в сторону «Берия» - да не бойся ты его и встань с пола, ради Бога! И оставь ты это «судно», ничего он тебе не сделает! (Очевидно, добряк «Бетховен», за свой музыкальный талант пользовался здесь определенным авторитетом)

   Убедившись, что, в отличие от настоящего Штирлица, «провалился» с самого же начала, я покорно присел на край койки «Цезаря». И тут все пошло наоборот: вместо того, чтобы я задавал им вопросы (как планировал заранее!), они сами начали допрашивать меня:

   «Берия»: - Как у вас там дела? Очевидно – не ахти, раз ты к нам пожаловал. И не ври – тебе наш совет нужен, наше мнение услышать хочешь! Не ты – первый, не ты – последний, кто только к нам не приходил: и Буш, и Шеварднадзе – всех не упомнишь…

   «Бетховен»: «Ах, а-рле-кино, арлекино, трудно быть смешным для всех!», – голосом Пугачевой пропел «венский классик»…

   Почувствовав, что моя голова теряет способность логически мыслить, для поддержания беседы я «выдавил» из себя:

    - Что, и Шеварднадзе был?!

    «Энштейн»: - А как же, был Эдичка, был! Постановление по Тбилисскому горкому помнишь? Вот на той койке писали, где ты сейчас сидишь! Хочешь, покажу первый вариант? – с этими словами Энштейн полез под подушку и достал оттуда... ноут-бук! Я окончательно опешил...

   «Цезарь»: - Что, Штирлиц, ноут-бук  никогда не видел?! Все вы, молодые, такие - еще молоко на губах не обсохло – а давай стариков ругать, того же «Шеви», а он, я тебе скажу, «SELF MADE MAN» (лат. «Человек сделавший самого себя»)!

    «Берия»: - И что?! Два дня работали, как проклятые, все его пожелания учли, а вы там, дураки, все это позабыли! Потому опять в гавно и попали! Что, лучше придумаете?! Черта с два! Ведь всё у нас там было – и борьба с негативными явлениями, с взяточничеством, протекционизмом и кумовством, с пережитками всякими... Ан нет, вам все неймется: то-пол Грузии потеряли, то-пол Грузии продали, то-Тбилиси разрушили, то-Сороса позвали, то-Бальцеровича, то-Буша, но ума совсем не набрались... Наивные! Кто вам сегодня что-то подарит просто так?! Эх, был бы сейчас с нами Иосиф Виссарионович – подняв глаза к потолку, продолжал Берия, – он бы вам показал «кузькину мать»!

   «Энштейн»: - А ты бы его не убивал, Лаврентий, и был бы он сейчас с нами! А «кузькину мать» тебе потом Хрущев показал…

   «Цезарь»: «SIC TRANSIT GLORIA MUNDI» (лат. «Так проходит земная слава»)… А какой человек был, а?! Гигант! Ошибся ты, Лаврик, шибко ошибся ты перед Сталиным, правильно Альбертик говорит…

   «Берия»: - Да пошел ты ... ! Человек! Гигант! - а знаете ли вы, несчастные, что такое – жить в постоянном страхе?! Каждый день?! Каждую секунду?! Ни укола бояться, ни клизмы, а пули!!! Не знаете...

    -Все – на уколы! - раздался из коридора звонкий женский голос, наверное – медсестры.

    -«Остальное лишь игра, под названием се-ля-ви!» - «а ля Меладзе» отозвался «Бетховен» и они, тут же забыв про меня, взявшись за руки, побежали на уколы...

    Воспользовавшись моментом, я вцепился в компьютер  Энштейна, где в папке «My Documents» нашел файлы под названиями: Поправки ко второму тому «Капитала», письмо  Джону Кенеди, заканчивающееся словами: «...поэтому мы думаем, что завтра тебя убьют, дорогой!», Льву Троцкому - «Если друг оказался вдруг, или советы по приобретению альпинистского сняряжения», Ленину - «От апрельских тезисов – до революции Роз», Хрущеву – «Правила чистки обуви», и ещё - «Белый Лис: абашский и чернобльский эксперименты», «Клинтон и Моника - проблемы безопасного секса», «10 дней, которые потрясли мир – от Джона Рида до Ричарда Майлса», компьютерную игру «Грузинский гамбит Бокерия», советы министру обороны Окруашвили «Что самое главное в танке» и другие… Помешали мне вернувшиеся в палату «накаченные» психотропными препаратами «гиганты мысли»:

   «Берия»: - Смотри, смотри, Штирлиц что делает! – неестественно добродушно, очевидно, под действием укола, воскликнул некогда грозный министр НКВД и не менее грозный менеджер, построивший экономику и промышленность СССР за несколько лет – и тебя, Штирлиц, скоро заберут, я на тебя уже «настучал»: три клизмы и пять уколов как «вставят», сразу поймешь, что такое психбольница!

   «Энштейн»: - Зато я сказал медсестре, чтобы тебе у нас койку поставили! – «успокоил» меня обаятельный автор теории относительности, - компьютер ты, вижу, знаешь, так какая тебе разница: жить здесь, или – там, за забором?! Здесь – одни психи, там – другие, всё в этом мире относительно!

   «Бетховен»: - А какая медсестра у нас – закачаешься! За нее отдал бы весь суп и план взятия Карабаха – в придачу!

   Вдруг, словно по заказу, открылась дверь - в палату, катя перед собой тележку с обедом и покачивая бедрами, «вплыла» медсестра, как две капли воды похожая на … Юлию Тимошенко!

   -Это ты - новенький? На процедуры!» – скомандовала она, одновременно разливая суп по тарелкам.

   Спас меня опять «Бетховен»: со словами украинской народной «Я ж тебе пидманула, я ж тебе пидвела!» – он подхватил под руки медсестру «Тимошенко» и пустился с ней в пляс! Импровизированный концерт продолжил Альбертик «Энштейн» - за это время он нашел в «Интернете» караоке армянской песни «Ов сирун, сирун», но допеть до конца не успел: с койки, с диким криком «В красной сорочке – профессор Хачикян!» - спрыгнул «Берия» и понесся по палате, лихо отплясывая лезгинку! «Цезарь» в это время хлопал в ладоши, отщипывая от своего венка лавровые листья и бросая их … в суп!

   У меня кружилась голова и перед глазами калейдоскопом проносились эпизоды из кинофильмов: «Пролетая над гнездом кукушки», «Кавказская пленница», «Мимино», «Покаяние» и еще черт знает откуда... Веселье прервал Цезарь:

   - Все, шабаш, суп остыл! Штирлиц, бери ложку! Ешь и слушай, что я тебе скажу: человек ты, конечно, не плохой, сразу видно – не сумасшедший и не политик. Не знаю только, зачем ты сюда вообще пришел? Если за советом – то для кого?! Вот, Лаврентий с Альбертиком вам, считай, целую программу в 1972-ом - «Постановлении по Тбилисскому Горкому партии» - написали, ну и что?! Уничтожили вы коррупцию и протекционизм?! Нет! Даже я, Кесарь, еще до нашей эры выступал против вымогательства в лице команды Суллы – был у меня такой негодяй! И, кстати, как ваш президент, тоже любил гулять, праздники всякие там, фейерверки и фонтаны устраивать! И диктатором, кстати, был неплохим, за что и «порезали» меня Кассий и Брут: если бы не хирурги больницы Арамянца, то прости - прощай! А какие я статьи писал?! Лучший журналист был в Риме! Поэтому запомни: «SEGUI IL TUO CORSO, E LASCIA DIR LE GENTI!» (лат.«Иди своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно!»)

   Тут из коридора раздались голоса врачей – пришла вечерняя смена, вот-вот должен был начаться обход и если бы меня тут застали, то не поздоровилось бы ни мне, ни тому, кто меня сюда впустил. Несмотря на то, что я провёл с этими  занятными людьми лишь один день, они стали для меня близки и прощаться с ними было грустно...

   Напоследок Берия дал мне наказ:

   - Слушай, Штирлиц, когда там, куда ты возвращаешься, встретишь Михаила Саакашвили – передай ему от всех нас боооольшой привет - скажи, что мы его очень любим! И еще напомни ему старую притчу про упавшего на дорогу суровой зимой птенца, на которого случайно испражнилась проходившая мимо корова - помнишь, что дальше произошло?! Щебетание отогревшегося в навозе птенца услышала лиса и стала его хвалить – хорошо поешь, мол! А когда опьяненный похвалами птенец выпорхнул из навоза, чтобы спеть во весь голос, лиса его съела! Мораль: не каждый, кто на тебя гадит (читай – критикует) – твой враг! И не каждый, кто тебя хвалит – твой друг! Поэтому, пусть хорошенько подумает, когда, отказавшись от старых, выбирает для себя и Грузии новых друзей.

   -Не понял?! – переспросил я.

   -Ты передай, он сразу поймёт – кого и что я имею в виду! – успокоил меня мнимый шеф НКВД.

   Распрощавшись с новыми друзьями и совершенно обалдевший от их умозаключений, я, выйдя из палаты №6, нарочито медленно, чтобы не вызвать подозрений у снующих взад – вперёд по коридору врачей, направился к выходу. Еще шаг, и я - на свободе!

   С одной стороны, я, конечно, был рад без осложнений вырваться из этих стен, а с другой... Мне показалась, что шагнув за дверь психушки, я шагнул в пустоту, где меня ждали гораздо менее колоритные и искренние люди. Ясно было одно - после всего происшедшего я уже никогда не смогу смотреть на окружающий мир прежними глазами…                                            

   С улицы, я в последний раз взглянул наверх, на распахнутые окна шестой палаты, откуда раздавался голос сердцееда «Бетховена»: «Что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной – помню...»

   P.S. Не знаю - было это со мной на самом деле, или не было, только учитывая, что «VERBA VOLANT, SCRIPA MAMENT» (лат. «Слова улетают, написанное остается»), я взял и перенес на бумагу все, что тогда со мной произошло.